Гордость «Штольца»

Своей популярностью Михаил ШИРВИНДТ обязан, наверное, в первую очередь, телевизионной программе «Дог–шоу» — здесь он и продюсер, и ведущий. Впрочем, как всякий творческий человек, он живет самыми разными проектами. Порой — совершенно не типичными для актера. Ну вот, зачем ему, скажите на милость, ресторан «Штольц» — совместное с Антоном Табаковым детище? Михаил называет этот ресторан своим хобби. Впрочем, хобби нередко превращаются во вполне успешные бизнесы.

Хобби для Михаила Ширвиндта — все, что не связано с работой: «Даже семья — это хобби. Вообще, без каких–то параллельных интересов, которые должны преследовать тебя целую жизнь, всё бессмысленно. Поэтому, когда Антон Табаков сказал: «Давай вместе ресторан делать», я подумал: «Ведь я настолько этого не знаю, что мне оно страшно интересно!» Мог ли подумать, что так увлекусь? Мог ли предположить, что буду заниматься канализационными коллекторами, вентиляторами и отрабатывать технологии по копчению! Всё, влез с головой! Но это было презанятно. И опять же потому, что стало для меня новым направлением. Каждый человек должен к этому стремиться. Я из театра–то ушел, потому что он несколько однообразен. Сейчас вот занимаюсь телевизионными проектами. Интересно жить этаким осьминогом, чтобы каждая лапка за что–то цеплялась. Это дает, во–первых, уверенность в завтрашнем дне, а во–вторых, то, что и представляет собой хобби».

Сейчас Михаила Ширвиндта можно с полным правом назвать профессионалом и телевизионного дела, и ресторанного, хотя в последнем случае профессионал вышел из увлеченного дилетанта. Впрочем, хорошо известно, что ковчег построил любитель, а «Титаник» — профессионал. Вот мы и решили побеседовать с Михаилом о том, как живут обе его ипостаси — та, что производит телевизионный продукт, и та, что занимается ресторанным бизнесом.

— Миша, ты сегодня живешь таким же «спрутом», как и несколько лет назад?

— Да, честно говоря, пора отращивать новые щупальца, поскольку то, что несколько лет назад было в новинку, теперь стало делом привычным. Я уже практически профессиональный ресторатор. К сожалению, начал в этом соображать (смеется). Поэтому надо искать новые точки приложения. Но сейчас для меня первостепенная задача — разобраться со всеми своими телепроектами.

— И что за проекты?

— С этого сезона мы делаем маленькую музыкальную утреннюю ежедневную программу для НТВ, которая называется «Музыкальная история». А сейчас запускаем большую программу «Музыкальная история». Мне кажется, она получилась. Я достаточно требовательно отношусь к тому, что делаю, поэтому никогда не занимаюсь шапкозакидательством. Например, программа «Хоббиты» не являлась предметом моей гордости. Я понимал, что со временем она может стать лучше, но в итоге была нами забыта. Что же касается «Музыкальной истории»… Нет человека, у которого в жизни не было бы пяти–шести знаковых песен.

— А почему потянуло в музыку, а не снова в сторону театра, который тебе ближе?

— Были некоторые идеи по поводу театральной программы. Но я не считаю, что театр может жить на телевидении в том виде, в каком существует сейчас. Когда в советские времена делали телеспектакли, это было отдельным жанром. А просто съемка спектакля — как–то неправильно. К тому же программы, связанные с историей театра, в основном, нечем подкрепить, слишком мало видеоматериала. Мы готовили большой проект «Юбилей Театра Сатиры», который недавно прошел на «Культуре» с огромным рейтингом для этого канала. А до этого делали программу про моего папу, к его юбилею. И там, и там вопрос был в материале. Есть масса материала про кино, а вот про театр — жалкий минимум. А просто рассказывать… Когда я учился в институте, то ненавидел (я много чего ненавидел, вообще учиться не очень люблю) предмет «История театра». Он меня страшно раздражал, потому что когда мне рассказывали, что Мочалов сыграл Гамлета хорошо в первом спектакле, но плохо в седьмом, а потом что–то «понял» и в девятом сыграл по–другому... Покажите!

— С музыкой в этом смысле легче?

— Намного, ведь существуют огромные архивы. Но если передачу нельзя будет сопроводить видео, мы эту историю не возьмем. Есть еще, кстати, и проблема авторских прав на зарубежные песни (слава Богу, что мы становимся более цивилизованными). Как только это решим, количество материала удвоится, потому что сейчас мы ограничиваем воспоминания персонажей — они не могут рассказывать, например, про «Битлз» или Элвиса Пресли.

Другой проект — это наша многострадальная программа «Кулинарное путешествие». Мы уже сняли в Узбекистане пилотный выпуск, три программы. Однако начинать с них не будем, потому что очень важно прежде что–то снять, а потом осознать свои ошибки и идти дальше. Так что теперь едем в Венгрию снимать первую программу для эфира. Все–таки начинать нужно с лучшего! Ведущими у нас будут Сергей Цигаль и Люба Полищук. Сергей, помимо того, что замечательный художник, очень живой человек и — потрясающе готовит, у него во многих журналах есть кулинарная страничка. Основным достоинством программы должно быть общение друг с другом героев, супружеской пары — Сережи и Любы. Если правильно построим их отношения и найдем интонацию, это даст необходимую живость, которая и будет отличать передачу от многих других. Если все срастется, то получасовая программа пойдет с сентября на Первом канале, утром.

— А ты как автор вообще можешь как–то влиять на время эфира своей программы?

— Ни на йоту! Можно только планировать, для какого зрителя это делается. Вообще многое зависит от степени профессионализма канала. Сколько камней кинуто в руководителей телевизионных каналов, но я должен признать: как правило, они — профессионалы. Взять хотя бы Константина Эрнста. У меня нет абсолютно никакого резона делать ему комплименты (никак не завишу от него и не подчинен ему), но могу сказать, что он — один из самых больших профессионалов на телевидении. Он делал хорошую программу «Матадор» и знает, что это такое. Любой телевизионный канал начинает «сыпаться», как только решение принимают непрофессионалы. Понятно, что ненавистные мне юмористические программы, этот кошмар, который трансформируется, перетекает из одной передачи в другую, идут в прайм–тайм. Но… вот ведь какая штука: рейтинг–то у них — чумовой! У меня аллергия на многие другие программы, но они тоже пользуются большим спросом. И, думаю, если б я был на месте того же Эрнста, то, естественно, ставил бы такие программы в эфир. Ну, а как, это же бизнес! К сожалению, мы не можем переделать народ и заставить всех смотреть фильмы Феллини в прайм–тайм. Тогда всё просто рухнет.

— Но «Идиота» же смотрели. Был большой рейтинг…

— А чем «Идиот» отличается от других сериалов?

— Как?! Хотя бы тем, что это Достоевский…

— Ну да, нашли форму. А я вот слышал, есть такая идея: чтобы дети «знали и понимали» классику, ее предлагают подавать в виде комиксов. «Идиот» — то же самое!

— Да ты что?! Бортко — хороший режиссер, потрясающие актеры: Чурикова, Миронов…

— Все равно комиксы! Сериал не может быть качественно снят по определению. Ну, не может спортсмен три раза в день ставить мировой рекорд! В нормальном кино есть подготовительный период, есть скрупулезная работа с актерами...

— Но сейчас и кино не столько снимают…

— Да просто все мельчает. У советского кино было некоторое преимущество — не существовало бюджетов. То есть снимаешь — снимай! И получались порой хорошие фильмы — на фоне прочего кошмара в избытке. У нас ведь много фильмов, от которых просто нельзя оторваться. На днях, например, случайно наткнулся на «Мимино». Я смотрел его, наверное, раз 80, но все равно умираю от тонкости игры, от потрясающих, выверенных реплик. «Семнадцать мгновений весны» — три раза включал 9 мая и «зависал», хотя знаю каждую следующую реплику. К сожалению, это не вопрос профессионализма и таланта. Одни и те же актеры могут замечательно сыграть в кино и чудовищно — в сериале. В другом выдающемся фильме, «Бриллиантовая рука», есть фразы: «Куй железо, не отходя от кассы» и «Время — деньги, как говорил шеф». Это — два принципа всей «сериальности», что, естественно, идет вразрез с творчеством. Но на рейтинге это не сказывается. А ведь с точки зрения продюсеров все выглядит так: собрал большой рейтинг — продолжай сериал. И вообще, настоящее телевидение начинается после 12 ночи. Идут хорошие фильмы по разным каналам, интересные передачи.

— Так что же делать?

— Надо со страной что–то делать вначале, а потом уже — с телевидением.

— А в Европе и Америке, где со странами все в порядке, с телевидением лучше?

— Не–а. То же самое. Массовый культурный уровень везде очень низок. Вот, скажем, программу «Путешествия натуралиста» сняли за низкий рейтинг, 3%. Да, я согласен, что 3% населения по культурному уровню соответствуют программе, или наоборот, программа соответствует 3% нашего населения. Но это не вина этих трех процентов, они тоже имеют право на свои программы! Во всем мире существуют разные каналы, в том числе арт–каналы. И продюсеры, и создатели заранее знают свою аудиторию. Это и государством поддерживается. У нас такой канал — «Культура», для тех, кто не может видеть эти шутки. Но канал совсем бедный.

— А что, по–твоему, означает, когда на разных каналах одновременно выходят программы–кальки даже с похожими названиями? Это здоровая конкуренция?

— Наверное, есть сопоставимые программы, которые идут на всех каналах в дневной эфир. И это, действительно, происходит во всем мире — программы для домохозяек. Вопрос в том, кто сделает это лучше, ярче, интереснее. А формат примерно один и тот же, потому что нужно заполнить дыру, которая начинается с 11 утра до 6 вечера.

— При этом какие–то передачи совсем не меняются, как «Поле чудес», и… ничего не приедается…

— Я тоже считаю, что «Поле чудес» не должно меняться и обязано идти непреходяще. Программа заняла свою нишу, и это прекрасно. Якубович там абсолютно на месте.

— А в каком формате могут выходить передачи разговорные, не ток–шоу, а в жанре интервью, беседы? Живой интересный разговор… Ведь хорошо сделанное интервью как жанр — вечно.

— Вопрос опять в том, кто берет интервью. Это даже не 90, а 100% успеха. И самый важный вопрос — в интонации. Почему так популярны программы Познера? Его интонация, его отношение! Мне нравится программа Урсуляка «Пестрая лента». Я не говорю о рейтинге. Я говорю, что ту или иную программу держит личность.

— А ты сам считаешь, что наработал такой опыт, что уже знаешь, как получать и удовольствие, и дивиденды?

— По идее, если быть последовательным и правильно оценивающим тенденции нашего телевидения и времени, то надо потихонечку стремиться к «Лотто–миллион», к этому жанру, потому что когда мы показали большую «Музыкальную историю» главному продюсеру (сейчас уже будет кто–то другой), она ему очень понравилась, но он сказал: «Слишком интеллигентно». На что я ответил: «Сделаем погаже. Не вопрос!» (Смеется) Но теперь не он, к сожалению, решает судьбу этой программы. Если не понравится, ее не будет. Всё банально.

— А договоренности?

— Нет. Человек работает главным продюсером, он отвечает за сетку на канале, и в его власти взять или нет. Уволенный — с точки зрения руководства, делал неправильно. Но я не могу и не хочу участвовать в этой гонке. Все равно, пока такое будет приниматься (но это не факт), буду делать то телевидение, за которое мне не стыдно.

— Ну, хорошо, а что делать с модой среди творческих людей, особенно из актерской и телевизионной среды, открывать рестораны? Вот лично для тебя это тоже была дань поветрию?

— Да, отчасти потому, что это модно. Но отнюдь не для того, чтобы быть «на слуху» в качестве ресторатора. Просто мне стало интересно. Я вообще люблю заниматься всем. Всегда говорят: «Не распыляйся». А я как раз считаю, что распыляться — надо! И когда Антон Табаков, в то время уже известный и успешный ресторатор, вдруг небрежно кинул мне: «Ну что, сделаем вместе ресторан?» — я сначала удивился. Но после того как Антон сказал: «Давай сыграем в эту игру», почему–то сразу «завелся» и спросил: «А в каком районе?» И меня поразило, что Антон хочет открыть ресторан на какой–то Савинской набережной. Из «аттракционов» там поблизости разве что Новодевичий монастырь да кладбище! На месте будущего ресторана была ткацкая мануфактура «Московский шелк». Антон же попросил: «Поверь мне!» С этого момента я ему поверил. И... ринулся в ресторанную историю.

— Оговаривалось, какие у тебя будут функции в этом бизнесе?

— Решили, что будем партнерами, соучредителями, совладельцами...

— А что конкретно все–таки делать придется, уточнялось?

— Я говорил Антону, что хочу от ресторана денег (смеется) и совершенно не собираюсь вникать ни в какие подноготные дела. Иногда вяло приезжал на стройку. Видел, как кирпичную коробку потрошили, словно рыбу, и одновременно фаршировали не понятными мне агрегатами. Потом все это стало приобретать совсем уж чудовищный вид, особенно когда в середине пустого пространства появилась висящая лестница. Я спрашивал: «Что это такое?», а Антон отвечал: «Все будет хорошо!» В итоге теперь эта лестница — одна из достопримечательностей нашего ресторана…

Потом неожиданно появился подвал, который превосходный московский театральный художник Александр Боровский стал оформлять под ресторанное пространство. Там не горел свет, мы ходили с факелами, жгли газеты, чтобы понять, как все будет выглядеть. И так же неожиданно он стал заполнять этот подвал какими–то непонятными стойлами, потом были повешены колокольчики. А уж когда стены обили коровьими шкурами… Ну, и тогда же само по себе возникло название «Телки». Вкусно, обильно... И по ценам «Телки» — дешевле, чем «Штольц».

— Название «Штольц» придумал Антон?

— Мы долго ломали голову над названием. Были варианты. Потом решили поиграть с буквами Ш и Т. Зарядили компьютер на поиск Ш, Т, и он дал «штурм», «штопор», «штучка». И вдруг мой партнер по телевизионному бизнесу Александр Коняшев, человек, в отличие от нас, глубоко образованный и интеллигентный, говорит: «А «Штольц» вам не приходил в голову?» И мы: «Боже мой! Как же так?» Ведь у Антона уже есть «Обломовъ»!

— Чем же Антона так привлекло это место на краю света?

— Тем, что оно совершенно не раскручено. В округе не оказалось ничего удобоваримого, где можно поесть. В этом и был азарт. Кроме того, там нашлась возможность идеальной парковки, что очень важно для ресторана. Пойдите в «Бочку», в «Шинок», в «Антонио», и вы увидите, что машины у них стоят в три ряда. Правда, сейчас с этим стало чуть хуже в связи с соседством «Дисконт–центра». Но недавно мы отбили себе пять парковочных мест, их уже нельзя занять. Они — гарантированно наши.